| |
 |
2.
Капитан Грин крепко сжал карабин и приказал водителю остановиться на верху горы, перед резким поворотом горной дороги. Было понятно, что шоферу не по душе задача, и дальше Грин собрался идти один.
- Я пройдусь вперед, посмотрю, что там творится. Если что – возвращайся, - приказал капитан благодарно вздохнувшему водителю, медленно повернул за угол, и сразу же увидел менее, чем в пятидесяти ярдах, разведывательный автомобиль с большим черным крестом на боку. За ним двигалась колонна полугусеничных транспортеров, полных тяжеловооруженных пехотинцев. Грин замер, как вкопанный, не в силах пошевелиться. Он не шелохнулся, даже когда немцы заметили его. Наконец, капитан выронил карабин и поднял руки вверх. Офицер с пистолетом в руке жестом приказал ему отойти на обочину.
И колонна продолжила движение. Некоторые солдаты из бронетранспортеров проезжая мимо Грина, пугали его, наставляя на него автоматы, и смеясь над выражением страха, которое появлялось на лице молодого американского капитана.
Повернув, танки быстро скатывались вниз, стреляя на ходу. Немецкий бронетранспортер подбили, он остановился и через секунду вспыхнул. Из него посыпались гренадеры в горящем камуфляже. Один из «тигров» остановился и стал целиться в «шерман». Стрелок американского танка отчаянно осыпал приближающуюся колонну снарядами и успел подбить еще один бронетранспортер; умудренные предыдущим опытом гренадеры тут же попрыгали с металлических бортов и бросились под прикрытие. Но вот уже «тигр» подошел к «шерману» на расстояние выстрела. С первого выстрела попасть не удалось, со второго же раздался гулкий звук лопнувшего металла, «шерман» зашатался и больше уже не стрелял. Немецкая колонна продолжала движение, и проехала за отель дю Мулин, стреляя вслед последним из грузовиков Грина, которые стремительно удирали вверх по холму от более медленных танков.
Американских пленных оказалось двадцать два человека, среди них были раненые. Всех их грубо затолкали в фойе отеля. Немцы заполонили всю гостиницу – шумные, торжествующие, с автоматами наперевес они смеялись, показывая друг другу брошенные в шкафах форменные костюмы американских офицеров.
Тем временем сержант Пауль Охманн из штабной роты Пайпера шагал по грязной деревенской улице вместе с двумя своими солдатами в поисках места для размещения восьми американских пленных. Те шли впереди, заложив руки за голову, со стыдом поражения на лицах. Это были сержант Абрахам Линкольн и семь других солдат из 843-й танковой дивизии, которых Охманн выгнал из отеля под дулом автомата. Ни один из деревенских домиков сержанта не устраивал. Внезапно он остановился перед зданием пекарни. Американцы тоже остановились, глядя на своих охранников. Позади них, на холме, поднимались клубы густого черного дыма от подбитых немецких машин. Стрельба затихла, если не считать орудийных выстрелов где-то за деревней. Мадмуазель Лоше, пересидевшая перестрелку, спрятавшись среди коров в сарае, теперь с любопытством рассматривала улицу через щель между досками. Вдруг глаза ее округлились от страха, а рот раскрылся от ужаса: грузный немецкий сержант поднял пистолет и направил на первого из пленных. Раздался выстрел, и американец упал. Второй пленный закрыл лицо руками, как будто плоть могла защитить его от свинца. Пистолет стрелял снова и снова; через несколько секунд все было кончено. Рядовые Картер, Саливан, Питтс, Пенни, техники Каспер Джонсон и Джон Борсина и сержант Джозеф Коллинз упали на мостовую вслед за сержантом Линкольном.
Петер Рупп, который все видел, забыл и про жену, и про дочь, и про свой отель – плод тридцатилетнего труда. Он бросил свой наблюдательный пункт возле окна, и бросился на Охманна, как только тот вошел в отель:
- Убийца! Я видел, как ты совал пистолет им в рот!
Немецкий сержант, имевший среди товарищей репутацию человека сдержанного, даже не стал спорить – если верить послевоенным свидетельствам господина Руппа, сержант просто ударил его в челюсть, и хозяин гостиницы отлетел назад, сплевывая зубы и кровь.
Прошло, наверное, с четверть часа, когда Юбер Лемер выбрался из подвала, где прятался всю перестрелку. Его глазам предстали восемь тел, сваленных в канаву. В это время с горы скатился немецкий танк, и тоже остановился перед трупами.
- Что случилось? – обратился к Юберу, который прекрасно говорил по-немецки, командир танка. Не успел Юбер ничего сказать как один из членов экипажа сам ответил своему командиру:
- Да и так понятно, разве нет?
- В общем, да, - согласился командир, и вновь обратился к Лемеру: - Эй, ты! Закопай их немедленно!
Лемер кивнул, и командир танка приказал двигаться дальше, не в силах при этом оторвать взгляд от трупов. (1)
(1) Похоронить расстрелянных Лемеру так и не удалось. Чуть позже командир другого немецкого танка приказал ему забраться на танк. Месье Лемьеру пришлось нехотя повиноваться, и только спустя час езды на «тигре» ему удалось сбежать, чтобы добраться обратно домой.
Пайпер решил немного отдохнуть в отеле. Событий за день действительно было предостаточно. Триуфмальное взятие Бюллингена, когда американцы ударились в панику при виде его машин, породило в нем надежду на то, что операция все же может оказаться успешной – если американцы и дальше окажутся неспособными на какое бы то ни было сопротивление. Но потери и нехватка подкрепления, особенно пехоты поддержки, уже начали чувствоваться. Всего час назад Пайпер потерял одного из лучших своих командиров, а Арндт Фишер превратился в живой факел, пытаясь выбраться из горящей «пантеры». Все произошло на глазах у Пайпера, и увиденное так разъярило его, что он схватил фаустпатрон и бросился на вражеский танк, но этот одинокий «шерман» подбили раньше, чем Пайпер успел до него добраться. Фишер выжил, но Пайпер не мог позволить себе и дальше терять своих лучших людей. Авангард его группы скоро достигнет реки Амблев, и командиру следует быть там, чтобы убедиться, что все идет по плану. Полковник поднялся на ноги и вышел из отеля.
Жена Петера, фрау Бальбина Рипп, была набожная и работящая швейцарка. Когда много лет назад она вошла хозяйкой в отель, в кассе было двадцать пфеннигов, а в сейфе – долговых обязательств на шестьдесят четыре тысячи марок. Ее это не обескуражило, и под ее управлением отель постепенно дошел до трехзвездочной категории, и приобрел репутацию гостиницы с самой лучшей винной картой во всей Бельгии. Мадам Рупп была женщиной упорной, которую нелегко запугать и сбить с толку. Но в тот мрачный декабрьский день она действительно испугалась, хоть и не подавала виду. На улице лежали восемь трупов, и ее мужу грозила та же участь. Как только Пайпер ушел, она бросилась в отель, втолкнула мужа в подвал и закрыла за ним дверь. Только она успела это сделать, как вошел офицер в поисках Петера. Впоследствии Бальбина Рупп ходила к священнику каяться в том, что солгала, но в тот момент она не колебалась:
- У моего мужа не все в порядке, - и она многозначительно постучала пальцем по лбу. - Мы никому не говорили об этом, чтобы не повредить репутации нашего отеля. Не принимайте его всерьез.
Офицер ухмыльнулся, козырнул, и ушел. Теперь на какое-то время Петер был в безопасности. Но Бальбина Рупп еще не закончила – теперь предметом ее заботы стали пленные. Она не могла позволить себе отдыхать, пока не позаботится об их безопасности. Она должна была поговорить с командиром немцев. Это оказалось на удивление легко. Через несколько минут она уже разговаривала с ответственным офицером (1). Офицер внимательно и не перебивая выслушал ее со стаканом шампанского в руке, а женщина уверяла его, что является представительницей швейцарского Красного Креста (в этой лжи ей тоже пришлось потом каяться перед священником), и что ей было приказано «заботиться обо всех пленных и следить, чтобы их кормили».
(1) После войны Руппы утверждали, что этим офицером был ни кто иной, как сам Зепп Дитрих, разместивший в отеле свой штаб. Конечно, они ошибались – Зепп Дитрих на тот момент находился еще в Германии. В той ситуации он никак не мог пробраться через Бюллинген, даже если бы сильно того захотел. Но легенду о присутствии Дитриха поддерживают и Эйзенхауэр в своей книге «The Bitter Woods», и Толанд в «Battle».
Немец согласился.
- Но и о наших раненых вы тоже должны позаботиться! – назидательно добавил он. Она поспешила согласиться, и, окрыленная успехом, поспешила на поиски еды для американцев.
Тем временем Петер Рупп пришел в себя. Он позвал дочь:
- Мари, - шепнул он ей, - дай-ка охраннику коньяка получше, чтобы я мог зайти и поговорить с пленными.
Дочь сделала то, что просил отец, и Рупп проскользнул в комнату к пленным, держа в каждой руке по бутылке бренди.
- Секундочку, - подозрительно спросил капитан Грин, - вы бельгиец или немец?
- Бельгиец, - ответил Рупп.
Пока американцы по очереди прикладывались к бутылке, Рупп поделился с Грином своими опасениями за безопасность пленных после увиденного на улице. Петер пообещал американцу сделать все возможное для того, чтобы подобное не повторилось, ушел в фойе, где уселся среди принесенных Мари из погреба бутылок вина и коньяка, и весь остаток вечера раздавал по бутылке каждому немецкому солдату.
Тех не приходилось упрашивать – не утруждая себя поиском стаканов, они опустошали бутылки одну за другой.
В темном фойе обстановка становилась все более теплой и веселой. Стальные эсэсовцы сбрасывали напряжение, и оказывались дружелюбными, порой даже немного сентиментальными парнями. Наконец многие начали просто засыпать прямо на полу возле стен, к которым пытались прислониться, чтобы удержаться на ногах.
Рупп с женой таким образом предотвратили трагедию. Пленные американцы представляли собой обузу для немцев, точно так же, как те восемь человек, которых застрелил Охманн, потому что это был самый простой для него способ решить проблему. Несколько часов назад было вполне вероятно, что эсэсовцы расстреляют и остальных. Теперь же желания убивать ни у кого не осталось – молодые немцы, которых Пайпер оставил на охрану, были для этого слишком усталыми – и слишком пьяными. В отеле дю Мулин воцарилась тишина. На улице застывали тела восьмерых, застреленных несколько часов назад.
3.
Но если в отеле дю Мулин все остались живы благодаря усилиям месье и мадам Рупп, то на пустынном перекрестке в Бонье не оказалось подобных храбрых бельгийцев, которые предотвратили бы разыгравшуюся там трагедию.
Примерно в то же время, когда капитан Сеймур Грин наткнулся на авангард Пайпера, основные силы боевой группы начали подходить к Бонье со стороны Бюллингена на глазах у троих зевак из кафе Бодарве и у американских пленных, сбившихся в кучу на поле метрах в пятидесяти от дороги. Немцам с трудом удалось заставить свои чудовищные шестидесятитонные «тигры» совершить крутой поворот в направлении Линьевиля. Один из немецких солдат весело крикнул пленным, стоя на башне «пантеры»:
- Ну что, парни, трудна дорога в Типперари? (1)
(1) Строчка из американской народной песни – прим. пер.
Позже было установлено, что это был сам Пайпер. Впоследствии он сильно пожалел об этом эпизоде, поскольку именно этим он обратил на себя внимание, что позволило в ходе послевоенного судебного процесса идентифицировать его, как одного из «убийц из Мальмеди».
Ни один из военнопленных ничего не ответил. Немец пожал плечами и пинком в плечо приказал водителю трогаться. Затем возле пленных остановилась самоходка, направив прямо на них ужасную 88-миллиметровую пушку. Молодой лейтенант Вирджил Лэри, стоявший в переднем ряду, тяжело сглотнул, когда орудие опустилось в их сторону. Ему показалось, что дуло смотрит прямо на него. Немец собирался стрелять?
Выяснить это не удалось – остановившись, самоходка перегородила дорогу на Линьевиль, что тут же вызвало гнев офицеров. Машина лязгнула гусеницами, повернулась и проследовала на юг. Потом появился обескураженный американский подполковник за рулем собственного джипа, под охраной двух ухмыляющихся подростков-эсэсовцев. Всего на поле собралось около 150 человек, включая большое количество военных медиков с красными крестами на рукавах.
Прошло еще несколько минут. На юг проходили машина за машиной, поднимая фонтан грязи на повороте. Вдруг перед пленными без какой-либо причины остановились две бронемашины. В первой, находившейся под командованием сержанта Ганса Зиптротта и относившейся к 7-й танковой роте, молодой румынский солдат достал пистолет и уставился на пленных.
Это был рядовой первого класса Георг Флепс, один из тех самых иностранных солдат, которых тысячами принимали в СС в 1942-м и 1943-м, чтобы восполнить потери, понесенные в России. Предки Флепса еще в средние века покинули родные швабские земли и перебрались в румынское Семигорье, где основали процветающие фермерские сообщества, четко отграничив себя от менее продвинутых соседей немецким языком и немецкой техникой. Когда Румыния присоединилась к нацистскому блоку, Гиммлер, глава СС, сразу увидел в этой стране источник рекрутов. Немецкоязычные жители Румынии тут же были объявлены «фольксдойче» - этническими немцами, что открыло им двери даже в самое элитное подразделение СС – в лейбштандарт.
Служившие в дивизии «исконные» немцы презрительно называли их за глаза «трофейными немцами», но и они понимали, что без этого пополнения лейбштандарт обойтись не может. Так что их принимали – румын, венгров, эльзасцев, бельгийцев, даже «расово неполноценных» французов, а они, стремясь компенсировать свое происхождение, вели себя еще более фанатично и безжалостно, чем их товарищи-немцы. Таким «трофейным немцем» был и Георг Флепс, 21-летний рядовой из Семигорья.
Подняв пистолет, он прицелился и выстрелил. Один выстрел, два… Он не промахнулся. Шофер Лэри, тоже стоявший в первом ряду, громко застонал, схватился за грудь, и упал. Пленники, казалось, целую вечность с ужасом смотрели на лежащего на земле человека, из груди которого хлещет кровь, не в силах поверить, что такое может произойти с американским солдатом. Анри ле Жоли с таким же ужасом наблюдал эту сцену из дверей кафе.
А потом открыли огонь автоматы. Бойня началась.
Казалось, немцами овладела какая-то первобытная ярость. Танкисты и военные инженеры боевой группы со всех сторон стреляли по американцам. «Стойте!» - отчаянно крикнул какой-то офицер, в последних попытках не допустить давки, и в ту же секунду сам упал замертво.
В стрельбу вступало все больше автоматов, и пленные валились целыми рядами. Они были полностью беззащитны. Некоторые пытались вырваться и убежать, но их скашивали, не давая пройти и полдюжины ярдов. Кто-то закрывал глаза руками, как будто это могло помочь… Повсюду валялись мертвые, раненые и умирающие, а автоматы продолжали стрелять.
Некоторые из американцев поняли, что это расстрел, с первыми автоматными очередями. Лэри, раненый первым же залпом, упал на землю и притворился мертвым. Он в страхе затаил дыхание и ждал, когда прекратится огонь. Так же поступили и военный полицейский Хоумер Д. Форд, Кен Эренс, военный врач Сэмюэль Добинс, прошедший Нормандию и вытащивший там из-под огня раненого немца – всего, наверное, человек двадцать лежали среди окровавленных тел в ожидании, когда прекратится стрельба.
Наконец, она прекратилась. Сперва замолчали автоматы, за ними – ружья, последними – отдельные пистолетные выстрелы. Наступила тишина. Выжившие затаились в напряженном ожидании с потными от страха лицами.
Ждать пришлось недолго. Вскоре Лэри услышал рядом с собой пистолетный выстрел и шаги ботинок среди трупов. Он закрыл глаза и задержал дыхание, чувствуя шаги все ближе и ближе. Вдруг шаги прекратились, и Лэри решил, что его заметили. Но нет – шагающий прошел мимо.
Лэри приоткрыл один глаз. К нему шел еще один немец, пиная каждое тело – методично, как будто он занимался этим каждый день, метясь ботинком с окованным носом в лицо лежащему. То один, то другой «мертвый» дергался, и тогда немец всаживал в лежащего пулю. Остальные немцы тоже взяли на вооружение подобный метод проверки, сопровождая его идиотским смехом. Много лет спустя Лэри будет описывать этот звук, как «смех маньяка». (1)
(1) В России эсэсовцы добивали и собственных тяжелораненых подобным «ударом милосердия», пуская им пулю в шею в тех случаях, когда медицинская помощь оказывалась недоступной.
<<... предыдущая стр. :: следующая стр...>>
п»ї1 :: 2 :: 3 :: 4 :: 5 :: 6 :: 7 :: 8 :: 9 :: 10 :: 11 :: 12 :: 13 :: 14 :: 15 :: 16 :: 17 :: 18 :: 19 :: 20 :: 21 :: 22 :: 23 :: 24 :: 25 :: 26 :: 27 :: 28 :: 29 :: 30 :: 31 :: 32 :: 33 :: 34 :: 35 :: 36 :: 37
| |
| |
|
|
|
