| |
 |
2.
А что же Йохен Пайпер? В феврале 1951 года большинство его товарищей по тюрьме Ландсберг вышли на свободу, и Пайперу осталось только в тысячный раз одиноко перебирать в памяти события той третьей недели декабря 1944 года. В начале зимы 1952 года он сидел перед пузатой печкой и писал длинное страстное письмо своим бывшим товарищам, которое будет без его ведома использовано новообразованным "обществом взаимопомощи СС" для привлечения к его делу внимания в очередной раз. Пайпер описывал свои воспоминания о годах войны, которые казались ему "полетом Икара по солнечному небу". Все закончилось, но Запад должен помнить, что тела мертвых эсэсовцев стали баррикадой на восточном рубеже против той угрозы, которую представляют для европейской культуры славянские орды. Он писал:
"Не забывайте, что именно в рядах СС полегли первые европейцы. ... Европейская идея - единственная политическая идея, за которую следует сражаться. Никогда еще мы не были столь близки к реализации этого идеала. Давите ложь, бейте клеветников, помогайте соседям и вдовам погибших на войне. ... Только если мы сумеем вернуться к простым ценностям ... и выташим добродетель из нищеты, только тогда все снова сдвинется с мертвой точки и мы сможем воздвигнуть барьеры, которые понадобятся нам в тот день, когда хлынет черный поток.
Во время войны наши дивизии считались самыми стойкими в трудных ситуациях. В тюрьмах всего мира мы доказали свою твердость. Будем же надеяться, что наши дети скажут о нас когда-нибудь, что даже вдали от родины мы служили идее воссоединения и общей Европы. Я приветствую всех, кто и в тюрьме сумел остаться свободным!"
Письмо произвело определенный эффект. Вновь вспыхнул интерес к делу бывшего полковника, которому хоть и не грозила более смертная казнь, но все же предстояло отсидеть тридцать пять лет – немыслимый для многих срок. Далеко отсюда, в Соединенных Штатах, стареющий Эверетт возобновил усилия, направленные на освобождение своего бывшего клиента, а в самой Германии влиятельные закулисные лидеры подталкивали наиболее либеральные газеты к проведению собственных расследований.
В Вашингтоне стали поговаривать об условно-досрочном освобождении Пайпера, но тут встал сенатор Кефовер и заявил, что пока его слово что-то значит в Соединенных Штатах, немецкий полковник будет сидеть в тюрьме.
Шли годы. В 1954 году комиссия Уоткинса взялась за расследование деятельности младшего сенатора из Висконсина. Его последние нападки на армию, которые он так успешно начал, воспользовавшись "делом Мальмеди", вышли за любые рамки. Требующий ответа удар был нанесен по самому бывшему верховному главнокомандующему, а ныне президенту Соединенных Штатов, Дуайту Эйзенхауэру - МакКарти заявил генералу Зуикеру, в свое время командовавшему тем самым полком в 1-й дивизии, который удержал на хребте Эльзенборн рвущийся на выручку Пайперу второй эшелон наступления, что тот, дескать "не имеет права" носить свою форму. Заручившись поддержкой сенатора Чарльза Поттера, трижды раненого в ходе войны и потерявшего обе ноги в результате взрыва немецкой противопехотной мины, они запустили процесс, которому суждено было привести к концу карьеры МакКарти.
Комиссия Уоткинса вынесла МакКарти обвинительный приговор, хотя тот неистово защищался, извергая при этом поток брани, про который Линдон Джонсон писал: "Эти слова были бы более уместны, будь они не произнесенными в сенате, а написанными на стене в мужском туалете. Если мы это простим, то можно вообще закрывать сенат."
Наконец в 1957 году все закончилось. Отсидев около тринадцати лет, Дитрих и Пайпер вышли на свободу, сначала - условно-досрочно, а затем - с испытательным сроком и подпиской о невыезде из Штутгартской области.
Бывший полковник СС, уже сорокатрехлетний, вышел в мир, который стал к тому моменты совсем другим. Этот мир не понимал Пайпера, с его старомодными идеями о "европейском движении" и "славянской угрозе". Новая Германия была страной, где творилось "экономическое чудо", где каждый хотел поскорее забыть прошлое как можно скорее, где единственной ценностью стала твердая дойчмарка, зависть всей Европы. Пайпер же принадлежал к миру, которого давно уже не было, который остался только темой для разговоров толстопузых шовинистов в пивных.
Бывший полковник устроился на работу, "вступил в гонку за деньгами", как он сам это называл. Но работалось ему в автомобильной компании нелегко - профсоюзы относились к нему с опаской, а коллеги - с недоверием. В конце концов, он же теперь был уголовником с судимостью.
Потом, в 1964 году правительство Западной Германии снова возбудило расследование против него, на этот раз - на тему предположительно совершенных им военных преступлений в Италии. Кому-то в Северной Италии попалась в руки книга Джона Толанда "Битва", самое популярное американское произведение об Арденнской битве, вышедшее в свет в 1959 году. Этот кто-то узнал на фотографии у книге Пайпера, и выяснил, что Пайпер, оказывается, жив и на свободе, работает в Штутгарте. Эта новость медленно расходилась по всей Италии, пока за дело не взялся Роберт Кемпнер, один из чиновников, работавших на Нюрнбергском процессе, а одновременно с ним - Симон Висенталь из Вены, человек, который впоследствии арестует Эйхмана. Четыре долгих года над головой Пайпера висела угроза экстрадиции. Естественно, фирма, куда он устроился, в страхе за свою репутацию (особенно в США, куда продавалась немалая часть ее дорогих автомобилей) поспешила избавиться от него, а новоприобретенные штутгартские "друзья" - отвернулись. Даже старые товарищи - по крайней мере, некоторые из них, - кто с верностью поддерживал его во время суда в Дахау, тоже охладили отношения. Бывший полковой хирург, за которого Пайпер "готов был сунуть обе руки в огонь", и который мог бы дать показания в пользу полковника в отношении событий 1942 года в Италии, заявил, что не хочет больше иметь ничего общего ни с Пайпером, ни с войной. У этого хирурга была к тому времени успешная частная практика, и он совершенно не хотел распугать всех клиентов своими связями с военными преступниками. Сплошь и рядом Пайпер обнаруживал, что никто и слышать не хочет его возражений о том, что в Италии он занимался не массовыми убийствами мирного населения, а боевыми действиями против вооруженных и организованных партизанских формирований.
Но наконец буря улеглась. Расследование подтвердило слова Пайпера. Итальянское правительство наградило упомянутых партизан медалями за храбрость. Кроме того, выяснилось, что Пайпер по собственной воле освободил группу евреев из итальянского концентрационного лагеря - не из особой любви к евреям, а потому, что руководивший ими раввин оказался, как и сам Пайпер, берлинцем. (1)
(1) Проявив в очередной раз свое специфическое чувство юмора, Пайпер заявил раввину, что благодарить за освобождение евреям следует одного высокопоставленного немецкого чиновника, который только что прибыл в ту местность, но уже успел приобрести репутацию отъявленного нациста. Пайпер рекомендовал раввину собрать своих единоверцев, явиться к дому нацисткого чиновника и спеть ему в благодарность пару иудейских гимнов на идиш. Реакция чиновника осталась для нас неизвестной, но евреи хорошо запомнили Пайпера, о чем честно рассказали следствию.
Сегодня Йохену Пайперу под шестьдесят. Его седые волосы прилизаны в стиле 30-х годов. Вокруг глаз у бывшего полковника образовались тонкие морщинки, а шея его кажется слишком тонкой для воротника. Чтобы читать, он одевает очки. Но, несмотря ни на что, он столь же проворен и энергичен, как и тридцать лет назад, много жестикулирует и усыпает свою речь словечками из солдатского жаргона времен войны. "Я мог бы прыгнуть ему на лицо голой задницей", говорит он, или, например, "его надо было кастрировать розочкой от бутылки".
- Знаете, какой "тигр" у меня был в Ла-Глейз? - рассказывает Пайпер. - Хотел бы я притащить эту чертову штуковину сюда, в Штуттгарт, поставить ночью возле двери, и посмотреть, какие у них наутро будут лица!
Но несмотря на всю свою энергичность, во многих отношениях Йохен Пайпер предстает сломленным человеком.
- Я сижу на пороховой бочке. И Эллис (1) и Кемпнер и Визенталь - все пытались добраться до меня. И сейчас в любой момент может появиться еще кто-нибудь с какой-нибудь новой историей, и тогда эта пороховая бочка взорвется.
(1) В 1968 году Пайпер вдруг получил письмо от Эллиса, о котором уже давно ничего не слышал. Письмо начиналось словами "Уважаемый полковник Пайпер!", а дальше Эллис писал что-то о "старых временах", о каких-то "ребятах", и спрашивал, не хочет ли Пайпер получить обратно свои ордена, таинственным образом исчезнувшие в 1945 году. Пайпер ответил, что Эллис может делать что хочет. Несколько недель спустя Эллис ответил, что ему не удалось найти ордена.
Пайпер рассказал об этой переписке одной знакомой американке, историку. Та пообещала разобраться. По ее утверждению, награды Пайпера находились у Эллиса, и тот собирался продать их на аукционе. Она позвонила Эллису и заявила, что если в течении 48 часов он не вернет ордена, то она обнародует тот факт, что в 1949 году он под присягой свидетельствовал подкомиссии сената, что понятия не имеет о местонахождении орденов, и не брал их у Пайпера, как то утверждает подполковник Эверетт. В результате ордена были возвращены Пайперу, хотя тот при этом с грустным сарказмом отметил: "Кому они сейчас нужны? Моему сыну - точно нет..."
Я стал фаталистом. На меня и на моих солдат навесили клеймо отбросов общества, и эту печать уже не отмыть. Нас изображают немецкими бандитами, подобными Аль Капоне, с двумя револьверами подмышками и автоматом в руках. ... Я ушел во внутреннюю эмиграцию. (1) Пусть так называемое правительство делает, что хочет. Германия? Да не смешите меня. Мальмеди? Кто помнит это название, и кому до него есть дело? Уже никто, никто не наведет порядок. За последние двадцать пять лет было произнесено слишком много лжи. (2)
(1) Об уходе во "внутреннюю эмиграцию" часто заявляли противники нацизма, не покинувшие Германию в период правления Гитлера.
(2) Пайпер отбрасывает свой цинзм только тогда, когда говорит об Эверетте, которому столь многим обязан. Выйдя из тюрьмы, он какое-то время вел переписку с этим американским юристом, который пожертвовал карьерой и состоянием, чтобы спасти осужденных по "делу Мальмеди". Наконец, в начале шестидесятых, Пайпер получил от Эверетта письмо, где тот говорил, что собирается приехать и поговорить о каких-то вещах, которые не хочет доверять бумаге. Однако американец так и не приехал, а когда Пайпер написал в США еще одно письмо, миссис Эверетт ответила ему, что ее муж умер от "приступа" - как понял Пайпер, имелся в виду сердечный приступ.
В Арденнах сейчас мало что напоминает о той декабрьской неделе 1944 года. В Бюллингене, Бонье и Линьевиле стоит достаточно много памятников, но все они поставлены в честь погибших американцев. За этими памятниками заботливо ухаживают, к ним издалека приезжают делегации, чтобы почтить память молодых людей, которые пришли "нести освобождение" и поплатились за эту благую цель своими жизнями. Но никаких памятников 1-й танковой дивизии СС - лейбштандарту "Адольф Гитлер" здесь, разумеется, нет.
Однако знающему глазу все же откроются сохранившиеся следы их лихорадочного кровавого броска сквозь хвойные леса Арденн четвертьвековой давности. В деревушке Пото, например, местные жители до сих пор показывают заинтересованным гостям глубокие борозды на ярко-зеленых полях, оставленные 72-тонными "королевскими тиграми" Пайпера хмурым утром 18 декабря. Пастбище в Рехте сейчас называют "Ханссеновым полем", хотя никто не помнит почему, кроме одного старика, который рассказал о том, что на нем похоронены 103 солдата полка панцергренадеров Ханссена, убитые в ходе попыток форсировать Амблев и выручить окруженных в Ла-Глейз товарищей.
Путь Пайпера к Маасу и сейчас можно проследить по приметам: вот ряд кратеров в полях под Лодомезом, где колонны Пайпера попали под бомбардировку самолетов 365 эскадрильи; вот переломанные деревья на высотах вокруг Труа-Пон, скошенные артиллерийским огнем, которым был остановлен разведывательный батальон майора Книттеля, пытавшийся отбить мост в Ставло; вот залитые водой траншеи в лесах над Стумоном там, где была линия периметра американцев - если долго рыскать по лесу, можно найти гильзу от 75-миллиметровых снарядов с выдавленной на них датой "1944", или деревянную рукоять с куском ржавого металла на конце, рассыпающегося от прикосновения, который когда-то был немецкой гранатой на деревянной ручке...
Так, следуя за приметами, вы наконец оказываетесь на извилистой дороге, ведущей в маленькую мертвую деревню Ла-Глейз. Здесь прямо на вас смотрит единственный доживший до наших времен танк из тех десятков, которые Пайпер уверенно бросил вперед утром 16 декабря. Это "тигр", такой же грозный и зловещий, как и в тот день, когда он впервые скатился по длинному склону из Труа-Пон вниз, в зеленую долину.
<<... предыдущая стр. :: следующая стр...>>
п»ї1 :: 2 :: 3 :: 4 :: 5 :: 6 :: 7 :: 8 :: 9 :: 10 :: 11 :: 12 :: 13 :: 14 :: 15 :: 16 :: 17 :: 18 :: 19 :: 20 :: 21 :: 22 :: 23 :: 24 :: 25 :: 26 :: 27 :: 28 :: 29 :: 30 :: 31 :: 32 :: 33 :: 34 :: 35 :: 36 :: 37
| |
| |
|
|
|
