| |
 |
2.
В тот сочельник многие из офицеров в штабах союзников еще не знали о победе. На западном краю фронта практически в каждом американском штабе было неспокойно – от штабов батальонов на передовой, до штаба самой Первой армии. Монтгомери планировал наступление силами VII корпуса, а получались пока только оборонительные бои. Третья бронетанковая дивизия, срочно необходимая Риджуэю для подкрепления чрезмерно растянутого фронта своего XVIII воздушно-десантного корпуса, сама испытывала жестокий натиск, и некоторые из ее подразделений оказались практически окружены немцами. Именно эти обстоятельства и позволили Монтгомери в конце концов убедить Риджуэя, что линию его корпуса надо срочно сокращать во избежание большой беды. Утром 24-го декабря он прибыл в штаб Риджуэя под Вербомоном в открытом автомобиле без сопровождения, в отличие от несчастного верховного главнокомандующего, который так и оставался под замком в своем версальском штабе. Оживленно, но при этом осторожно, Монтгомери описал Риджуэю положение дел.
В его представлении, потеря за день до того Сен-Вит означала, что немцы теперь смогут усилить натиск освободившимися силами, и подкрепления эти пойдут по свежезахваченным шоссейной и железной дорогам. Усилится натиск на центр и правый фланг сектора Риджуэя, особенно – на выступ, занимаемый десантниками 82-й дивизии Гейвина. Сам Риджуэй молча слушал и ждал оглашения становившихся очевидными выводов. Монтгомери не колебался. 82-ю дивизию необходимо отвести на более разумные оборонительные рубежи, возможно – на линию дороги Труа-Пон – Мане.
Риджуэй отнесся к этому предложению холодно. Для него, приверженца непрерывного движения вперед, предложение Монтгомери звучало анафемой; но начальник здесь Монтгомери, и он не изменит принятого решения. Генералы обменялись рукопожатиями и Монтгомери ушел, радостно помахав рукой часовым перед тем, как отправиться в штаб генерала Ходжеса, чтобы известить его о своем приказе командующему первой армией.
Чуть позже Риджуэй созвал командиров дивизий на совещание. Он выложил им все без обиняков.
- Начнем с наступлением темноты, - сказал он. – Боевая группа А седьмой бронетанковой будет отходить на Мане, 82-я дивизия – на Труа-Пон.
Хасбрук, командир 7-й танковой и Ходж, командир 9-й танковой, выразили свое согласие, но Гейвин стал резко возражать. После войны он напишет: «[я был] крайне озабочен отношением солдат к нашим действиям. (…) Дивизия никогда не отступала за всю свою историю!»
В глубине души Риджуэй был согласен с Гейвином, но ему надо было исполнять приказ. Впрочем, слова Гейвина все же расстроили его. В отличие от Монтгомери он не мог отстраненно рассматривать отступление, как чисто тактический шаг. С его точки зрения, тут были затронуты вопросы престижа и боевого духа. Он решил, что необходимо объявить солдатам, что по завершении отвода на новые рубежи больше не будет никаких отступлений.
Поэтому он тут же приступил к составлению приказа на день, закончив его словами:
«Я считаю, что мы имеем дело с предсмертной агонией немецкой армии. Противник бросает в этот последний удар все, что у него есть. Сегодня мы остановим его рывок в новой зоне. Этот наш шаг навсегда остановит наступательный пыл немцев. Пусть каждый солдат вашей дивизии поймет это. Сегодня мы выметем отсюда немцев!»
Решение об отводе войск оказалось спасительным для остатков боевой группы Пайпера. К наступлению темноты они успели пройти более двадцати миль; весь рацион ограничился горстью бисквитов с парой глотков коньяка. МакКауну марш давался очень тяжело; ноги его, казалось, превратились в студень, и едва слушались. Наконец полковой врач Пайпера дал пленному кусок сахара, и на какое-то время сахар придал ему силы. Сменивший Пайпера командир приказал ускорить шаг, и не делал привалов, как будто знал, что река, а с ней и свобода, совсем рядом. Временами кто-то из солдат падал в снег, но молодой капитан не собирался мириться с этим.
- Каждый, кто упадет, будет пристрелен! – кричал он, и тянулся к кобуре. Солдат с усилием поднимался и шел дальше.
Вскоре после наступления темноты колонна перешла Амблев по маленькому деревянному мосту, и оказалась в густом лесу, через который отступала 82-я десантная дивизия. Усталые эсэсовцы, которые до этого незамеченными проходили в нескольких ярдах от американских позиций, теперь то и дело сталкивались с американскими десантниками. В завязывавшихся стычках немцы понесли первые за все отступление потери, но молодой капитан решил больше не бросать раненых. Всех, в кого попала пуля, товарищи волокли дальше на плечах. Спасение было совсем рядом: разведчики уже дошли до Сальма и нашли место для переправы, еще не занятое отступающими янки. Теперь важнее всего было время.
Силы майора МакКауна были на исходе. Он знал, что такой темп долго не выдержит. Хотелось только упасть в снег и уснуть. Вдруг ночь разорвал артиллерийский залп. Ярдах в ста перед колонной полыхнул взрыв. Молодой капитан приказал солдатам остановиться, не понимая, откуда стреляют – а огонь велся со стороны отступавших им навстречу десантников 82-й дивизии. Но солдаты простояли недолго – раздались автоматные очереди, а за ними – треск пулемета американцев. Эсэсовцы рассыпались во все стороны. Стреляли, казалось, со всех сторон.
МакКаун упал в снег и пригнул голову. Вокруг него рвались минометные снаряды. Он осторожно поднял голову. Охранника, Фрелиха, видно не было. Со всех сторон орали и по-немецки, и по-английски. Где-то рядом были американские войска. Больше такого шанса не будет! МакКаун осторожно приподнялся и пополз в сторону стрелявших. Вокруг свистели пули. Он прополз ярдов сто, и встал, мокрый от снега, с исцарапанными иголками лицом. Сглотнув и пытаясь облизать пересохшие губы, он попробовал свистнуть. Стараясь свистеть как можно громче, майор стал ломиться сквозь лес на звук стрельбы. Прошла, казалось, вечность, и он услышал, наконец, окрик «стоять!» МакКаун понял – добрался.
Несколько мгновений спустя его уже вели по траншеям 505-го парашютно-десантного полка полковника Экмана на командный пункт, где сам Экман только что получил разрешение прекратить бой с Пайпером. Важнее было закончить отступление; немцев пришлось отпустить. Но майору МакКауну больше не было дела до оберштурмбанфюрера Пайпера. Майор снова был среди своих. Наступало рождество, и он встречал его на свободе. Это был лучший рождественский подарок, какой он когда-либо получал в своей жизни.
Пайпер же добрался до своих чуть раньше остальных выживших солдат своей боевой группы, которые переплыли ледяной поток Сальма с его быстрым течением рождественским утром и соединились с частями своей дивизии в четырех милях восточнее позиций десантников 82-й. Товарищи встретили усталых и до нитки мокрых эсэсовцев как победителей, а не как остатки разбитого подразделения. Их перебросили в Сен-Вит на восстановление. Но 1-й танковый полк СС, самое элитное из элитных формирований, чья численность уменьшилась вдесятеро, более не сражался в ходе Арденнской битвы. На перевооружение полка было выделено две ординарских роты, но 1-й танковый полк так и не смог выставить ничего, кроме единственной танковой роты.
Днем, когда спасенные беглецы наконец-то погрузились в глубокий сон, забыв про бушующую вокруг войну, солдаты 117-го и 120-го пехотных полков 30-й дивизии медленно прочесывали леса в окрестностях Ла-Глейз на предмет остатков немцев. По слухам, где-то на дорогах к северу от Труа-Пон прятались 25 вражеских танков – но слухи эти так и не оправдались. Единственным исправным немецким танком по американскую сторону Амблева оставался на тот момент «королевский тигр» возле сгоревшей фермы Антуан, когда-то служившей штабом Книттеля. Капитан Гольц приказал остаткам своих солдат отступать за реку, и, дождавшись, пока они доберутся до противоположного берега, поджег своего 72-тонного монстра. Убедившись, что пламя уже не потушить, он отправился вслед за солдатами. Последний боец Пайпера покинул западный берег Амблева.
Книга третья
Суд
10
Лето 1945 – весна 1946 годов
“Wer mit dem Teufel essen will, muss einen langen Loeffel haben” (1)
Немецкая народная пословица
(1) Чтобы обедать с дьяволом, надо иметь длинную ложку (нем)
Колонна американских грузовиков, въехавшая в декабре 1945 в один из городков на юге Германии, не привлекла ничьего особого внимания. За последние полгода усталые местные жители видели слишком много янки, чтобы всякое любопытство в их отношении иссякло, сменившись более практичным интересом к вещам, которые парни в хаки будут продавать или раздавать. Длинная колонна ехала мимо плакатов тысячелетнего рейха, которого хватило только на двенадцать лет. «Тихо, враг подслушивает!» «Фюрер не знает ничего, кроме работы!», «Колеса крутятся к победе!» - гласили плакаты. Вот автомобили подъехали к центру города. Перед магазинами стояли длинные очереди женщин в черном, ожидавших своего пайка. Повсюду торчали остовы бывших домов без окон и дверей. На всем лежала печать уныния, апатии и поражения – серый город, серый месяц, серый год.
Машины замедлили ход, повернув на улицу, ведущую к тюрьме. Возле бывшей окружной тюрьмы, которая теперь перешла под юрисдикцию американцев и стала «тюрьмой для интернированных лиц номер два», на солдат в стальных касках выжидательно посмотрели несколько длинноволосых девушек в туфлях на деревянной платформе. Но охранники не проявили к шлюхам никакого интереса. За победой и оккупацией последовала естественная вспышка венерических болезней, и теперь каждый из солдат предпочитал завести себе в городе по собственной маленькой шлюшке. Интерес проституток к проезжающим тут же пропал, и теперь в их взглядах на сидевших в грузовиках людей выражалось только презрение. Эти – проиграли войну, и в них не осталось ничего сексуального, в отличие от здоровых и богатых чужаков.
Ворота, на которых висел щит с изображением пламенеющего меча на синем фоне, заскрипели и медленно отворились. В холодном воздухе висел запах мужского пота, прокисшей капусты и безнадежности. Грузовики медленно принялись въезжать в ворота и выстраиваться на площади. Сверху из зарешеченных окон смотрели заключенные, из всех сил выгибая шеи, чтобы хоть одним глазком взглянуть на «новеньких». Для них приезд пополнения был хоть чем-то новым, чем-то, способным разнообразить холодную монотонность жизни в промерзших камерах, где единственными событиями является стук обслуги, развозящей еду да звон ключей охранников, забирающих кого-то на очередной допрос.
Янки вылезали из кабин, лязгая оружием и хлопая по брезентовым бортам грузовиков:
- Вперед, пошли! – наблюдающим за зрелищем заключенным этот крик был хорошо знаком, - поднимайте свои задницы!
Дрожа от холода, арестованные неуклюже выбирались из грузовиков под вопли охранников. Их уже встречали.
Возле входа во внутреннюю тюрьму уже ждали две шеренги солдат. Изо рта у них на холодном воздухе шел пар. Сержант, командовавший конвоем, бросил пару фраз сержанту, стоявшему во главе двойной шеренги, а затем повернулся к арестованным и отдал по-английски тот самый приказ, который большинство из них будут вспоминать и через четверть века, забыв к тому времени любые другие иностранные слова:
- Вперед, пошли!
Арестованные боязливо приблизились к двойной шеренге американцев. Как только один из них поравнялся с первой парой охранников, солдат ударил тяжелым ботинком его по ноге. Тот, споткнувшись, полетел вперед, под палку следующего солдата. Солдаты, оставшиеся в грузовиках, лениво отворачивались или закуривали. На арестованных продолжали сыпаться удары.
Было 3 декабря 1945 года. В Швебиш-холл прибыли первые из обвиняемых в том, что весь мир вскоре будет знать, как «дело Мальмеди».
Всю последнюю весну войны судебный отдел армии Соединенных Штатов неутомимо собирал свидетельства против боевой группы Йохена Пайпера. Солдат лейбштандарта, захваченных в плен в Бельгии, выделили в особый лагерь во Франции и постоянно вызывали на перекрестные допросы с целью установления имен тех, кто вместе с Пайпером участвовал в том судьбоносном броске через Арденны. МакКауна попросили написать рапорт для разведки о своем пребывании в плену у Пайпера, а в Брюсселе принц-регент Бельгии учредил специальную комиссию из юристов и университетских преподавателей для расследования предполагаемых массовых убийств мирных жителей в долине Амблева, и особенно – в районе Труа-Пон – Ставло. К апрелю 1945 года расследование было завершено. Медленно создавалось уголовное дело против полковника Пайпера и тех восьмисот человек, которые вместе с ним бежали из Ла-Глейз и добрались к своим на рождество.
Потом кончилась война. Лейбштандарт это событие застало в Австрии, под Веной. Пайпер, как помощник командира дивизии, отправился в плен вместе с остатками своего некогда гордого подразделения. Со свойственным немцам романтизмом он ожидал, что теперь, когда война закончилась, можно приступать напрямую к мирной жизни. Но его ожидал жестокий шок. Конец Второй Мировой войны никак не был похож на конец романа 19-го века, где бывшие противники благородно поздравляют друг друга, возвращают мечи в ножны, сетуя на судьбу, и расходятся по своим делам. Жестокая реальность первого мирного лета оказалась совсем другой. Пора было платить цену поражения.
Тем летом впервые прозвучали такие названия, как Бельзен и Бухенвальд. Газеты пестрели фотографиями таких немцев, как Ильза Кох или Йозеф Крамер. Рассказывали об абажурах из человеческой кожи, о мыле из человеческого жира, о садистских оргиях, в ходе которых жертвы умирали, удовлетворяя извращенные сексуальные желания своих хозяев. В заголовках стали все чаще появляться цифры – убито миллион поляков, шесть миллионов евреев, возможно, двадцать миллионов русских.
Победители хотели отмщения. Виновные должны быть наказаны. В Соединенных Штатах к войне решили применить законы, регулирующие наказание за убийство. Каждая война – это убийства. Если противник развязал войну, значит, он убийца, и я могу его за это наказать. В этой стране была совершена попытка сделать невозможное – создать юридическую базу для войны и применить к ней правила гражданского мирного времени.
Но немцев, все же, оставалось восемьдесят миллионов. Считать ли их всех виновными? Как определить, кто преступник? По мнению победителей, олицетворением преступника был эсэсовец. Он носил черную форму и высокие сапоги с блестящим голенищем. Лицо его было скрыто козырьком щегольской фуражки, на которой под безупречным углом располагался серебряный значок «мертвой головы», а еще у него были холодные жестокие глаза и дуэльные шрамы на лице. Это был зверь-убийца.
Для среднего человека с улицы в странах, воевавших с немцами, эсэсовец стал общепринятым символом той жестокой власти, которая подмяла под себя всю Европу. Никто не пытался даже разобраться, что за эсэсовец перед ним – сорокалетний доктор, вступивший в партию с самого начала и занимавшийся садизмом в лагерях глубоко в тылу, или семнадцатилетний новобранец, которого наскоро призвали в ваффен-СС для участия в какой-нибудь обреченной последней битве. Победители жаждали мести, и самой очевидной мишенью для этой мести были эсэсовцы.
К началу декабря 1945 было опрошено уже одиннадцать сотен солдат лейбштандарта, и количество тех, кого еще предстояло подвергнуть перекрестным допросам, сократилось до четырех сотен. Их-то и свозили в первую неделю декабря изо всех лагерей в Швебиш-холл. Подготовка к суду в Мальмеди близилась к концу.
<<... предыдущая стр. :: следующая стр...>>
п»ї1 :: 2 :: 3 :: 4 :: 5 :: 6 :: 7 :: 8 :: 9 :: 10 :: 11 :: 12 :: 13 :: 14 :: 15 :: 16 :: 17 :: 18 :: 19 :: 20 :: 21 :: 22 :: 23 :: 24 :: 25 :: 26 :: 27 :: 28 :: 29 :: 30 :: 31 :: 32 :: 33 :: 34 :: 35 :: 36 :: 37
| |
| |
|
|
|
